 |
|
1928 год. Мария Грехова
(слева) проводит эксперимент в выездной лаборатории в Томилино
под Москвой |
В эти дни отмечается 100 лет со дня рождения подвижницы науки, Почетного гражданина Нижнего Новгорода профессора Марии Греховой. Становление нижегородской школы радиофизики прямо связано с ней и ее сыновьями
За выдающийся вклад в науку Российская академия наук в конце прошлого года присудила свою высшую награду — Большую золотую медаль имени Ломоносова — академику Андрею Викторовичу Гапонову-Грехову. На основе его открытий созданы локаторы для обнаружения самолетов-невидимок, а также агрегаты, которыми разогревают до колоссальных температур плазму в токамаках. В мае исполнится четверть века Институту прикладной физики РАН, которым он бессменно руководит в Нижнем Новгороде.
А его младший брат, член-корреспондент РАН, лауреат Государственной премии Сергей Викторович Гапонов — директор академического Института физики микроструктур. Оба института, как ветви, выросли от одного дерева — Радиофизического института, который создавала и много лет возглавляла их мать, профессор Мария Тихоновна Грехова.
 |
|
Радиолампа — символ
творческого содружества супругов Виктора Галонова и Марии
Греховой |
После занятий она надевала "кошки", ремонтировала электричество (лазала на столбы). И еще чинила утюги. В 1918 году аудитории МГУ ломились от людей, но в течение года народ отсеялся. Прием был свободный, но учиться оказалось трудно. Из физиков осталось 15 человек. В 1919 г. пришли учиться Гапонов, Леонтович, Андронов... На 2-м курсе механику читал Николай Жуковский, основоположник современной аэродинамики и основатель знаменитого ЦАГИ. Александр Андронов и Михаил Леонтович — будущие академики. Судьбы этих студентов вскоре переплелись. Женой Андронова стала сестра Леонтовича Евгения — математик. А в 1922 году двадцатилетние Мария Грехова и Виктор Гапонов, встретив по дороге вывеску "Загс", зашли и расписались за неимением тогда паспортов по профсоюзным билетам. Когда родился их первенец Андрей, ему по этому документу дали двойную фамилию Гапонов-Грехов. Младший брат, появившийся через 10 лет, стал просто Гапоновым. Родители, по воспоминаниям братьев, не придавали значения формальностям. А прожили вместе Виктор Иванович и Мария Тихоновна 67 лет!
Мария Тихоновна представляла тот женский тип, который сформировался в спартанской действительности 20-30-х годов. Женщины становились летчицами, трактористками, ставили рекорды. И она профессию выбрала неженскую. Друг Гапонова-Грехова профессор Миллер писал: "М.Т. вошла в физику через настойчивый до отчаянности, трудно организуемый эксперимент по передаче волн СВЧ-диапазона на когда-то рекордные расстояния". Ей пришлось для этого стать специалистом и по генераторам, и по антеннам, и по трассам, и по приемникам, а главное — по всему вместе. Может быть, тогда она и поняла, что ее призвание — охватывать комплекс проблем в целом. И по мнению всех, кто ее знал, она оказалась идеальным физиком-управленцем.
 |
|
Андрей Галонов-Грехов
ведет беседу на одной из научных школ |
Поход на него возглавляло тогдашнее университетское начальство, уже растоптавшее видного генетика С.Четверикова. Положение М.Т., как члена партии, было сложным. От нее все хотели активности, а она понимала, что в этих условиях помочь Горелику не в силах. Только отдать себя на заклание. К великому неудовольствию начальства, она заняла осторожную и уклончивую позицию. Ушла в глухую оборону, заведовала отделом в Физико-техническом институте и вынашивала замысел вывести из подчинения университету своих сотрудников и учеников. Сумела заинтересовать своей идеей влиятельных людей из оборонных ведомств и Академии наук. И к 1956 году возник Радиофизический институт (НИРФИ), со временем заимевший двух хозяев: Минпрос и Академию наук, под эгидой которой и стал благополучно развиваться. Мария Тихоновна пробила решение, казавшееся немыслимым. Создание НИРФИ называют ее главным подвигом.
— Андрей Викторович, родители помогли вам войти в науку?
— Я учился классе в седьмом, когда отец, взглянув на мои отличные отметки, вдруг усомнился, что я знаю физику, и предложил мне решить задачу. Через десять минут я ее решил. Он был крайне удивлен, поскольку, случалось, и студенты на ней поскальзывались. Потом я задумал сэкономить год и сдать экзамены сразу за девятый и десятый классы. Мы с отцом поспорили на символические 5 рублей. Так он меня раззадоривал. Помнится, за день и ночь освоил киселевскую алгебру. Экзамены я сдал и в тот же год поступил в Индустриальный институт. Учился на втором курсе, когда открылся в университете радиофизический факультет. Его организации добились наши отцы-основатели: Андронов, Горелин и Грехова. На первый курс был обычный прием, а на второй, третий переводили сильных студентов-технарей с потерей года, чтоб могли досдать университетские экзамены по математике и физике. Некоторые, в том числе и я, приняли рискованное решение год не терять. Осрамиться я не мог: первым деканом факультета была мама. И мне кажется, что за тот год я приобрел навыки самостоятельной работы.
— И что, по-вашему, нужно, чтобы стать ученым?
 |
|
Сергей Галонов
|
— Мария Тихоновна вашими делами интересовалась?
— Мама не очень-то обращала на меня внимание. Вот из-за брата она волновалась: он искал себя, совершал неожиданные поступки, подчеркнуто не желал пользоваться опекой родителей. Пошел в технический вуз, в промышленность.
А к пробуждению научных интересов располагала, по-моему, сама обстановка нашего дома. Друзья родителей были ученые, и их разговоры, естественно, касались научных проблем. Я стал аспирантом академика Александра Александровича Андронова, крупного ученого, создателя нелинейной теории колебаний. Диссертацию писал по его направлению. Другим моим учителем и другом на долгие годы стал Михаил Львович Левин.
— В книге воспоминаний о нем поражает круг авторов: известный славист Вячеслав Иванов, Евгений Пастернак, сценарист Валерий Фрид... Ваши разговоры с ним, наверное, выходили за рамки физики?
— Но на первом плане все-таки была физика. Он прекрасно читал нам один из основных курсов — теорию электромагнитного поля. Раскованно, без конспектов. Рассказывал о борьбе научных идей. Владея языками, знал непереведенные научные труды по первоисточникам. Блеск образованности и остроумия!
Радиофизический факультет вообще был замечателен тем, что обучала нас научная элита. Кроме наших отцов-основателей, читали свои курсы и приезжие из Москвы будущие корифеи В.Л.Гинзбург, Е.Л.Фейнберг, С.М.Рытов. Особенностью обучения стало тесное и открытое общение студентов с действующими талантливыми учеными. Студенты включались и в научные исследования. Эта система, родственная физтеховской, пустила в Нижнем глубокие корни. В 1991 году мы в Институте прикладной физики пошли на полную интеграцию с образованием, открыв у себя Высшую школу физики. А с прошлого года действует у нас Учебный научный центр, который координирует содружество двух академических институтов — нашего ИПФ, физики микроструктур, а также Нижегородского университета. С сотней студентов занимаются по два десятка докторов и кандидатов наук, три члена академии. Готовим исследователей на высшем уровне. У каждого студента есть индивидуальный научный опекун. И, честно говоря, обидно, что их у нас, как горячие пирожки, выхватывают за границу. У нас уже уехало человек 60. Если раньше наши ученые уезжали на свой страх и риск, не зная, хорошо ли устроятся, то теперь в США образовались целые научные группы выходцев из России. Они к себе и тянут самых сильных выпускников, специально приезжают за ними. И возникает мысль о заключении со студентами контрактов, которые бы обязывали их отработать какой-то срок на пользу отечества.
Я расспрашивала братьев Гапоновых, как все-таки получилось, что в провинции возникла разветвленная научная школа на мировом уровне. Отцы-основатели школы, говорят они, выделили стержень, который объединил широкий круг явлений природы. Этот стержень — колебания и волны вне зависимости от их происхождения. Их "волновая" родственность, по словам ученых, и позволяет вырабатывать общие подходы, общую культуру исследований. Было и удачно найдено слово, которое все охватило, — радиофизика. Из НИРФИ в 1977 г. вырос Институт прикладной физики (ИПФ), а из него в 1993 году — Институт физики микроструктур.
— Сергей Викторович, в юности вы бежали от науки, а в результате возглавляете научный институт. От судьбы, от своего таланта, видимо, не уйдешь?
— Мой случай нетипичный. Андрей шел в науку целеустремленно. В 28 лет — доктор, в 38 — членкор, в 42 года — академик. А я в молодости слыл человеком отвязанным. Бросал учение, работал на заводе, потом окончил Политехнический. По стопам родителей идти не хотел. Но, оказавшись в Институте электронной промышленности, увлекся лазерами. Решил одну полезную задачу. С сообщением о ней выступил на конференции у академика Прохорова, одного из наших нобелевских лауреатов. Мы встречались с ним потом многие годы.
У меня по собственной вине не было учителей в то время, когда они более всего нужны. Из-за этого я много времени потратил на то, чтобы понять, чем наука отличается от ненауки. Только в 26 лет начал всерьез заниматься исследованиями. А в институт к брату пришел со своими сотрудниками, когда уже твердо стоял на ногах. Мы начали развивать ставшее впоследствии очень актуальным направление — физику наноструктур (то есть сверхмалых). Выделились в самостоятельный институт. И еще так сложилась судьба, что я уже 15 лет заведую кафедрой электроники, которой прежде заведовал отец.
— Андрей Викторович, помните в "Записных книжках" Ильфа такой пассаж: "В фантастических романах главное это было радио. При нем ожидалось счастье человечества. Вот радио есть, а счастья нет". У вас много достижений. Вы и Герой и лауреат высоких премий. А счастье?
— Счастье, по-моему, вообще недостижимо, потому что это не состояние, а переход. Что-то достигнуто, а ты уже снова в беспокойстве: к чему-то стремишься, что-то не решается. Хотя чувство удовлетворения от достигнутого мне знакомо.
Наших родителей мало волновали материальные проблемы. Мария Тихоновна могла для какого-то эксперимента унести из дома серебряные ложки, полученную премию использовать для покупки рояля в НИРФИ. Кроме науки, ее страстью была благотворительность. А для себя лично она мало что приобретала даже тогда, когда много зарабатывала. Сейчас стандарт потребностей у людей изменился. Зарплаты в системе Академии мизерные, и удерживать ученых трудно. Что нужно? Сносные условия работы и перспективы.
У нас сейчас бухгалтерский подход к науке — от выкроенной в бюджете суммы, а не от задач. И я надеюсь только на политическую волю власти и продуманную организацию науки по принципу: лучше меньше, да лучше. Ну а память подсказывает, что и в тяжелые времена государство находило на нее средства не ради престижа, а ради выживания.
— Линия физиков Гапоновых продолжается?
— В учениках.
